Все шрамы завтрашнего дня. Режиссер Дэвид Кроненберг

Путешествие по пророческой фильмографии режиссера, определившего наше время.

Ужас в глазах мужчины, только что осознавшего, что его возлюбленная — нулевой пациент зомби-эпидемии. Напряженная гримаса телепата, схлестнувшегося в схватке умов с себе подобным. Вспышки фотоаппаратов фанатиков автокатастроф, рыскающих вокруг массового ДТП.

Программа 

Вне зависимости от жанра фильмы Дэвида всегда приглашают тебя в очень специфичную, но цельную режиссерскую вселенную, и в их основе неизменно лежит неприкрашенное отображение телесности и чувств.

— Вигго Мортенсен, «Кроненберг в отражении» (предисловие к книге Вайолет Лукки «Дэвид Кроненберг: клинические исследования»)

Всего три примера — но любому киноману достаточно даже одного, чтобы назвать имя создавшего их режиссера. Еще более удивительно, что его почти наверняка угадает и человек, этих фильмов не видевший, — настолько прочно порождения фантазии канадца Дэвида Кроненберга впечатались в культурный код эпохи глобализации.

Не случайно эпитет «кроненберговский» давно оторвался от фильмов мастера и превратился в легитимный и самоочевидный термин, уместный всегда, когда постановщики берутся вслед за душами персонажей коверкать их тела в акте экранной трансгрессии. Шрамы, увечья и открытые раны? Сверхъестественные трансформации плоти? Вышедшие из-под контроля технологии? Все это образцы кроненберговского.

Из этого описания можно сделать вывод, что Кроненберг — прежде всего мастер запредельно выразительных спецэффектов. Но, как проницательно замечает критик Нейтан Ли, спецэффект — это в первую очередь идея. И Кроненберг как режиссер идей вот уже полвека с лишним обращается к фундаментальным тревогам и маниям современности — нередко на годы и десятилетия опережая коллективную одержимость той или иной темой. Нестабильная, пористая природа идентичности, порочность научной веры в рациональность всего и вся, не заслуживающие доверия структуры власти и капитала, разрушительная, разъедающая душу мощь болезней и смерти, непокорное буйство сексуальности — все это тоже симптомы кроненберговского.

Кроненберг говорил, что его фильмы — это моралите о ситуациях, когда ты вроде бы понимаешь, что происходит, но никогда до конца не уверен, к чему это приведет. Мы просто не знаем, что (или кого) захотим сожрать, когда однажды утром обнаружим у себя клыки.

— Бекка Ротфельд, «Плоть, она сводит тебя с ума» (из книги «Все слишком мало: эссе в защиту излишеств»)

Но вряд ли проницательность канадца в его диагностике болевых точек современной жизни способна исчерпывающе объяснить непреходящую притягательность его фильмов. Что-то в них заставляет даже самых аналитически настроенных наблюдателей подпирать свои рассуждения личными откровениями. Так, Вайолет Лукка, автор всеобъемлющей монографии «Дэвид Кроненберг: клинические исследования», уже в предисловии обращается к собственному опыту взросления в семье, где один из родителей страдает шизофренией. А публицист Бекка Ротфельд в своем завораживающе личном тексте о Кроненберге из сборника «Все слишком мало: эссе в защиту излишеств» прямо признает: фильмы канадца дают правдивый язык образов для описания физиологических и гормональных перемен, через которые проходит беременная — и даже просто по уши влюбленная — женщина.

Возможно, Ротфельд удается подобрать к загадке обаяния режиссера самый надежный ключ. Наиболее мощная и универсальная из идей фикс Кроненберга — и самый трансгрессивный вдохновитель его спецэффектов — это беспощадная в своей безграничности и бесцеремонности любовь. Именно она, принимая разные формы и подталкивая своих носителей на все более немыслимые безумства и трансформации, переходит из фильма в фильм канадца. Именно она провоцирует химическую реакцию узнавания, позволяющую зрителю затем безропотно принять любые кроненберговские эксцессы.

Доверившись этой мысли, посвященная Кроненбергу ретроспектива Дома культуры не претендует на полномасштабный обзор творчества режиссера, но отслеживает трансформации любви (родительской или партнерской, всепоглощающей или избегающей) на протяжении карьеры канадца — от его ранних боди-хорроров до недавних работ, оперирующих в регистре психологической драмы.

Среди прочего, такой ракурс позволяет проявить в фильмографии Кроненберга характерные для отдельных его фильмов чарующие отражения и рифмы. Вот психоанализ заставляет мутировать материнскую любовь в «Выводке» (1979) — а вот уже запретная любовь чуть не губит новорожденную паранауку психоанализа в «Опасном методе» (2011). Вот поиски плотского удовлетворения корежат металл в «Автокатастрофе» (1996) — а вот влечение к интеллектуальному соитию заставляет героя «Космополиса» (2012) оставить непроницаемую раковину своего лимузина. Вот жажда принятия и понимания ближним провоцирует войну гиперчувствительных умов в «Сканерах» (1981) — а вот тоска по утраченной близости ведет героя «Савана» (2024) к попытке орфеевского схождения в загробный мир.

Впрочем, магия кроненберговского, что бы за ней ни скрывалось, прекрасна еще и своей многозначностью. Сюжет, который для одного зрителя будет звучать одой превратностям любви, для другого может оказаться драмой костра амбиций — или интригой теории заговора. Великий канадский режиссер позволяет каждому прочертить по его фильмам собственный маршрут. Главное не забывать, что этот маршрут не будет безопасным, и выйти из кинозала прежним не удастся никому.