T
Ru
/
Блеск пылинки в солнечном свете: интервью с Рёко Секигути
Писательница Рёко Секигути известна в России как автор художественной и документальной литературы, посвященной едва уловимым состояниям, ощущениям, чувствам, цветам, запахам и звукам.
Одно из ее самых известных эссе «Нагори» описывает тоску по уходящему сезону. Именно в такой переходный период года мы поговорили с писательницей о том, из каких непереводимых слов состоит ее мир и какую книгу в ближайшее время ждать на полках книжных магазинов.
Автор
Аня Колпакова — шеф-редактор диджитал-платформ Дома культуры «
Благодарим за помощь в организации интервью издательство Ad Marginem.
В недавних интервью вы упоминали новую книгу о Венеции. Она еще не вышла на русском, расскажите, о чем она?
Это история о венецианке, живущей в начале XIX века, и ее гербарии. Рассказчица из настоящего, случайно наткнувшись на альбом с растениями, идет по ее следам в поисках деревьев и трав. В сопровождении этой девушки из прошлого — идеального проводника, становящегося к тому же и родственной душой, она открывает для себя растительный мир Венеции. Для меня это исследование зыбкой границы между вымыслом и реальностью. Поиск способов впустить мечты в нашу жизнь, и размышление о том, как написать книгу, где никто не умирает.
Само название нового романа — Venise, millefleurs (фр. «Венеция, мильфлеры») — создает образ города-сада. Видите ли вы связь между выращиванием растений и взращиванием культуры?
Мильфлер (от фр. millefleurs — «тысяча цветов») — особый вид гобелена, где однотонный фон усеян многочисленными изображениями цветов.
Безусловно! И дело не только во «взращивании культуры», даже процесс написания книги уже подобен уходу за растением. Ты сеешь семена, не зная, взойдут ли они; их нужно защищать, заботиться о них, быть терпеливым, планировать наперед, приспосабливаться к погоде и не терять надежды. Мне кажется, искусству ухода за растением стоит учиться во всем, что мы делаем ради будущего: уделять время другим, беречь, доверять им, быть терпеливым, надеяться, мечтать. И объединяться, ведь садовник не может работать в одиночку, он всегда трудится вместе с дождевыми червями или пчелами и радуется вместе с ними.
В ваших книгах много размышлений о времени. Когда вы впервые осознали, что время можно не только переживать, но и писать о нем?
Думаю, что время интересовало меня с раннего детства, и оно до сих меня завораживает. Конечно, время — загадка для всех детей, но во мне, когда я была маленькой, уже жило чувство нагори. И я написала о нем книгу, а пока работала над ней, не хотела, чтобы она заканчивалась. Меня по сей день интересуют художники, для которых время — центральный вопрос творчества, такие как Он Кавара или Кристиан Болтански. И еще, конечно, мне близка тема темпоральности в барочном искусстве.
Кроме того, я считаю, что литература — один из немногих инструментов, позволяющих нам играть с ощущением времени, со своей судьбой. Поэтому я знаю, что время — это материя, о которой можно писать, а не просто ее ощущать. Но мне бы также хотелось при помощи литературы, собственных текстов, дать читателям возможность «пережить» иное ощущение времени, отличное от реального, — предложить опыт, возможный только в вымысле. И это отчасти тема Venise, millefleurs.
В одном из интервью вы сказали, что венецианцы живут на деревьях, подобно герою романа Итало Кальвино «Барон на дереве». Любопытно, что это одна из любимых книг архитектора Ренцо Пьяно, автора реконструкции Дома культуры «ГЭС-2 ». Для него свет — главный строительный материал. Расскажите, а какое место свет занимает в ваших книгах?
Какое совпадение! Я не знала, что это одна из любимых книг Ренцо Пьяно. Мне близки идеи архитекторов, работающих с природными явлениями. Пожалуй, больше всего меня интересует тень, которая не может существовать без света. Кстати, я переводила на французский книгу Дзюнъитиро Танидзаки «Похвала тени». Тень — это, можно сказать, доказательство нашего существования, точнее, нашего присутствия. Она интересует меня еще и потому, что свидетельствует об отношениях — всегда падает на что-то, отличное от нас самих: будь то укрывающая нас тень дерева или контур вазы на столе. Тень молчаливо создает мимолетную связь между вещами. Мы редко обращаем на нее внимание, хотя она и необходима (особенно в эпоху климатических изменений), и всегда загадочна.
Одна из ваших книг посвящена Венеции, другая — Бейруту, какие еще города стали для вас источниками идей и новых смыслов?
Меня интересуют именно города на перекрестке нескольких культур. Это верно и для Бейрута, и для Венеции. Точно так же Гранада в Испании, где я провела десять летних сезонов, стала для меня одним из источников вдохновения — именно потому, что в сердце города хранится след другой цивилизации: Альгамбра, восходящая к эпохе Аль-Андалуса. Город, находящийся на стыке нескольких цивилизаций, может быть и хрупким, ведь этот «контакт» не всегда обходится без насилия. Но именно в этой хрупкости место обретает равновесие, возникает согласие между народами. В этом смысле меня вдохновляют и другие города — Стамбул, Тайбэй, Буэнос-Айрес и Санкт-Петербург.
Вы часто обращаетесь к редким словам из разных культур. Какие необычные слова вы собрали во время путешествий?
Совсем недавно я поймала себя на размышлениях об итальянском слове lontananza. Это слово означает географическую дистанцию или разлуку, а еще оно передает своего рода ностальгию, грусть, возникающую от того, что ты далеко от места или человека, которые тебе дороги. Это может быть простой констатацией расстояния, но к ней может добавляться и чувство привязанности.
Lontananza — итальянское слово, которое означает географическую или эмоциональную дистанцию. Передает чувство светлой грусти, возникающее из-за того, что кто-то находится далеко от места или человека, которые ему дороги.
Éloignement во французском языке означает намеренное дистанцирование — физическое или эмоциональное отдаление от человека, группы людей или какой-либо ситуации.
Во французском языке éloignement означает почти противоположное, поскольку часто бывает намеренным. Éloignement возникает именно тогда, когда хочешь «отдалиться» от человека или группы людей. В японском языке есть слово «сабисий». Это чувство легкой грусти, вызванное отсутствием человека или завершением чего-либо. Но иногда сабисий можно почувствовать и без причины: смутное ощущение легкой печали накатывает просто так, при этом оно не столь сильное, как меланхолия. По правде говоря, будучи переводчицей, я каждый день размышляю над каким-нибудь словом. Каждое слово вмещает в себя целый мир, и достаточно лишь чуть-чуть поскрести поверхность, присмотреться внимательнее, чтобы увидеть полифонию смысла.
Cабисий (寂しい, sabishii) — понятие, передающее чувство легкой, тихой грусти, а также меланхолии от осознания мимолетности прекрасного. «Сабисий» может возникать, когда что-то заканчивается — например, поездка, этап в жизни или красивый момент.
Если еда — это способ восприятия реальности, то какие блюда возвращают вас к воспоминаниям о прошедшем лете?
Мне хотелось бы рассказать о рыбаке с острова Салина на Сицилии, у которого я каждое утро покупала рыбу. Решала не я — решал он: что стоит купить и в каком количестве. Однажды он протянул мне килограммовый пакет еще живых креветки со словами: «Вот, сегодня ты берешь это». А когда я зашла в кафе, куда ходила каждое утро после купания, кто-то из местных со смехом сказал мне: «О, я сегодня вечером загляну к тебе на креветки!» Все знали, что я купила креветок у Джанкарло.
Десять дней подряд я ела только ту рыбу, что Джанкарло ловил в море неподалеку от Салины. Это лучший способ слиться с местом воедино: ты дышишь воздухом острова, ешь местные рыбу и каперсы, пьешь здесь вино, сделанное из винограда, которого коснулся ветер этого острова.
Расскажите, пожалуйста, о текстурах, запахах, звуках и вкусах из вашего детства?
Отчетливо помню один момент на уроке физкультуры (получалось у меня из рук вон плохо), когда я почувствовала, как ветерок ласкает мои щеки. Я стояла в оцепенении, вместо того чтобы делать упражнение, и думала: мне бы хотелось написать об этом ощущении, сделать его центром своей книги.
Или еще: когда я училась в старших классах, подолгу разглядывала пылинки, поблескивающие в солнечном свете, и думала: куда же девается вся эта пыль? Не похоронит ли она под собой весь мир и нас самих заодно? Что, если сочинить книгу, посвященную движению этой пыли? Как видите, в школе я много витала в облаках... В итоге я всегда пишу об одном и том же.
А какие книги вы читали в детстве? Есть ли у вас книги-талисманы?
Я много читала западную детскую литературу, в основном классическую, «старой школы». «Мэри Поппинс» я прочла раньше, чем увидела фильм. Еще это были «Паддингтон», История «Доктора Дулиттла», «Маленький домик в прериях»... А еще «Тысяча и одна ночь». Японская детская литература не особенно меня привлекала — как раз потому, что в детстве мне хотелось уловить в книгах «запах другого». Фразы и синтаксис давали почувствовать языки, скрытые за ними, и мне попадались обороты, редко используемые в японском. Без сомнения, это было следствием некоторой неловкости переводчиков, но именно так я и открывала для себя другие культуры — через их языки, через перевод.
А еще я очень любила произведения Леопольда Шово. Это автор начала XX века; он служил военным врачом во время Первой мировой войны и рисовал, а затем писал истории для своего сына, умершего совсем юным. Это своего рода книга-посвящение любимому сыну, и в трогательных созданиях-монстрах, которых он рисовал, мне видятся еще и раненые, искалеченные солдаты, за которыми он ухаживал. Истории всегда начинаются с просьбы сына: «Папа, расскажи мне историю», и отец рассказывает. Чувствуется глубокая близость между ними; иногда сын мягко подшучивает над ним: «Папа, твоя история никуда не годится» или «Расскажи мне историю, которая начинается концом и заканчивается началом» — почти как у УЛИПО! Несколько лет назад семья наследников Шово передала коллекцию его рисунков музею Орсе, где прошла специальная выставка.
УЛИПО (от фр. Ouvroir de littérature potentielle — «цех потенциальной литературы») — французское объединение писателей и математиков, участники которого стремились исследовать возможности языка путем формальных литературных экспериментов.
Вы говорили, что запахи помогают вам осознать реальность существования. Был ли недавно какой-то особый запах, который внезапно заставил вас острее это почувствовать?
Возможно, речь не о моей жизни, но не так давно ливанский актер спросил меня, какой из запахов Бейрута произвел на меня самое сильное впечатление. Не сумев ответить сразу, я попыталась вспомнить воздух на набережной Корниш, которым дышала во время своей первой прогулки. И на меня хлынули образы, обрывки совершенно забытых сцен... Хорошо известна история про прустовские печенья «мадленки»: мы, конечно, можем вспомнить что-то благодаря конкретному запаху, но само «вспоминание запаха» — того, что в данный момент не существует, — тоже способно вернуть прошлое.
В книге «Это не случайно. Японская хроника» вы собираете материалы для архива катастрофы в Фукусиме 2011 года. Почему важно документировать горе?
Не знаю, насколько важно или необходимо удерживать в памяти каждую грань пережитого горя. Бывают случаи, когда именно забвение нас спасает — особенно перед лицом катастроф, обрушившихся на отдельных людей. Но эта книга была написана прежде всего как архив. Потому что катастрофу, отчасти вызванную действиями людей (в данном случае — аварию на атомной станции), нельзя забывать.
Как вам кажется, различается ли переживание присутствия в разных культурах? Существуют ли непохожие друг на друга способы ощущения быть «здесь» — жить в моменте?
Настоящее — это состояние, которое труднее всего описать, а также проанализировать. До сих пор я много размышляла и писала о прошлом и несколько меньше — о будущем. Но настоящее — это большой вопрос, не зависящий от культуры, и найти на него ответ я не могу. Не знаю, существует ли настоящее иначе, чем в связи с «явлением», — что среди прочего, несомненно, есть и свойство поэзии.
Все фото: Люба Козорезова
Расскажите, над чем вы работаете сейчас?
Сейчас я веду дневник того, что слушаю почти каждый день: возможно, это подскажет вам, какой может быть тема моей следующей книги…