T
Семейный ужин.
Искусство встречи
за обеденным столом
В продолжение цикла о пространстве отношений вокруг трапезы обсуждаем вместе с режиссером и хореографом Александром Козиным и драматургом Элиной Петровой меняющуюся традицию застолья, важность принятия другого и мнимую вездесущность партиципаторного театра.
Автор текста
Марина Анциперова
Материал подготовлен по результатам дискуссии Александра Козина, Элины Петровой и Анны Ильченко. Комментарии на полях Анны Ильченко.
Анна Ильченко — куратор выставочных проектов Дома культуры «
Александр Козин — режиссер спектакля, танцовщик, хореограф, перформер, театральный продюсер, педагог контактной импровизации и современного танца.
Элина Петрова — драматург спектакля, театральный педагог.
В спектакле «Семейный ужин» Александра Козина центральным объектом сценографии становится стол как место встречи и прощания, пространство разговоров и нередко переговоров. Стол превращается из предмета обстановки в самостоятельную сцену, где проявляются характеры участников.
[Марина Анциперова] Оказался ли «Семейный ужин» для вас исследованием того, как меняются сегодня отношения между людьми?
[Элина Петрова] Главной задачей спектакля было создать пусть временное, но сообщество: коллектив людей, которые относятся друг к другу по-семейному. Контакт с другим человеком помогает провести время наполненно и узнать о себе нечто новое. А драматургия всегда предполагает взаимодействие и столкновение, через которое раскрывается характер.
Поскольку театр — это репетиция жизни, мы попытались обыграть привычный всем перформанс за обеденным столом, знакомое звучание столовых приборов. В определенный момент любое застолье всегда превращается в ритуал разговора и взаимодействия. Эту модель как способ изучения себя и другого человека мы и попытались применить в этом перформативном спектакле.
Идея спектакля появилась у Александра Козина в 2019 году, а затем была переосмыслена и приобрела другой масштаб в рамках программы художественных резиденций «
[Марина Анциперова] Воспринимаете ли вы застолье как танец?
[Элина Петрова] Как социальную хореографию: тела в определенный момент начинают взаимодействовать. В рамках нашего спектакля мы учимся доверять, чувствовать тело и поддерживать другого в падении. Мы с Александром Козиным много говорили про то, как важно чувствовать себя не одиноким в момент падения и дать возможность другому человеку тебя поймать. Такая хореография многое меняет в отношении к другим.
[Александр Козин] Нам хотелось пробудить через тело паттерны социальной коммуникации: практику отпускания, поддержания, попытку поймать связь с близким. Эту психологическую реальность мы показывали театральными средствами в пространстве искусства.
Мы хотели оставить волю на стороне зрителя, сохранить честность и искренность, избежать привычного для театра насилия, когда человек должен определенное время занимать определенное место. Зритель мог наблюдать со стороны, включиться или выйти из процесса в любой момент.
[Марина Анциперова] Получается, что партиципаторный театр — это более горизонтальная структура?
[Элина Петрова] Хотя бы стремление к ней.
[Марина Анциперова] Насколько еда была важной для этого телесного компонента? Мне вспомнился наш предыдущий разговор с индийским художником Ифтикаром Ахмедом, который сказал, что в рамках застолья еда становится как будто невидимой.
[Александр Козин] Идея была такова: если еды нет, то вокруг чего мы объединяемся, когда собираемся вместе? Если нет объекта, за которым можно спрятаться, сохраняя молчание и тишину, чем тогда заполняется пространство застолья: разговором, телесной коммуникацией, просто созерцанием друг друга?
Как в принципе меняется сегодня традиция этого застолья? Новая реальность как будто предполагает новые традиции или пересборку старых. Как мы можем добиться прямого контакта, телесного взаимодействия в эпоху тотального внимания к гаджетам? Что нужно внести в привычный ритуал, чтобы происходило взаимодействие, строилась общность, а не разобщенность?
Столовый сервиз — неотъемлемая часть любого застолья. Для одних это семейная реликвия и способ красиво оформить стол, для других — лишь утилитарный инструмент цивилизованного распределения пищи.
[Анна Ильченко] Мне кажется, что мы живем в такой социокультурной среде, где привычка отвлекаться на телефон кажется устоявшейся нормой. Этот жест как будто подрывает чувство взаимной значимости, а разговор превращается в фон для скроллинга ленты в соцсетях.
В нашей повседневности все острее ощущается страх, что ты постоянно что‑то упускаешь, и от этого тревожность растет. «Семейный ужин» помог мне обнаружить странный парадокс: цифровая среда вместе с тем создает ощущение, что помогает поддерживать близость на расстоянии.
Когда же происходит реальная встреча за столом в семейном кругу, то оказывается, что люди, привыкшие к старому формату взаимодействия, могут расстроиться от нового способа существования — одновременно онлайн и офлайн. Им может показаться, что вы нарушаете устоявшийся канон, хотя для многих поколений такая жизнь представляет собой абсолютную норму, естественное продолжение постоянного присутствия в фрагментарной цифровой реальности.
Мы постоянно говорим о наших границах, праве быть в своем мире или более расширенном поле. Что мы сегодня можем считать подлинным общением: виртуальный звонок или общение лицом к лицу? Мы одновременно жаждем близости, но являемся носителем раздробленного внимания, и спектакль обращается к этому парадоксу. Когда разные люди собираются за столом, то этот стол становится местом переговоров.
[Элина Петрова] Эту мысль отлично дополняет наш визуальный ряд: пиксельная еда на столе и видеомэппинг вокруг него как будто расширяют пространство. Далеко не все наши зрители живут рядом со своей семьей, так что устоявшийся паттерн встречи должен помочь почувствовать тепло.
[Марина Анциперова] Как раз хотелось бы поговорить про этот идеальный образ семейного застолья. Существует ли он в реальной жизни? Равно как Вим Дельвуа считает, что современное представление о любви придумал Голливуд, то же самое как будто верно и для милой идеи семейного ужина, которая в реальности может обернуться нескончаемой руганью.
[Элина Петрова] Для некоторых наших участников разговор о семье и совместном застолье был связан с травмирующим опытом, а не радостной встречей в духе голливудского Рождества. С другой стороны, наш спектакль помогает проработать эту травму и создать ощущение солидарности. Что ты чувствуешь, когда находишься с людьми, которые переживали схожий опыт?
[Марина Анциперова] Садимся ли мы за общий стол, чтобы быть принятыми?
В спектакле Александра Козина еды не было вовсе: ее заменяли специально созданные проекции медиахудожницы Камилы Юсуповой. Форма сервиза была намеренно дисфункциональной и не пригодной для привычной подачи пищи и напитков. Такое решение вместе придумали Александр Козин и сценограф постановки Антон Болкунов, чтобы отодвинуть на задний план привычный сценарий застолья, где люди разговаривают лишь потому, что собрались вместе поесть.
[Элина Петрова] Чтобы принять и быть принятым.
[Александр Козин] Один из моих знакомых написал, что после спектакля позвонил своим родителям. Здорово, что в некоторых случаях возникал такой эффект, хотя он и не был нашей сверхзадачей: мы больше говорили про отпускание, соединение, создание связей.
[Анна Ильченко] Мне всегда казалось, что партиципаторный театр по своей природе предполагает определенный риск, потому что выталкивает зрителя из зоны комфорта в общественное поле, где последний может столкнуться с ситуацией несогласия или необходимостью брать на себя ответственность за слова и действия.
Мне было важно посмотреть, как эта ситуация разворачивалась в реальном времени, в условиях гиперчувствительности и низкого порога агрессии, когда любой конфликт способен перерасти в цифровую травлю и публичное порицание. В таком контексте радикальная открытость спектакля может восприниматься как избыточная.
Одновременно происходит другая тенденция: мы начинаем перемещаться в информационные пузыри, где окружаем себя людьми, которые с нами соглашаются. Что же происходит, когда ты сталкиваешься с чем-то иным? Любопытно посмотреть, как будет развиваться спектакль и взаимодействовать с этой социальной тканью. Можно встретиться с аудиторией, которая устала от тотальной вовлеченности, напугана минимальной публичностью.
Интересно также проследить опыт этого проекта через призму истории развития партиципаторного театра в России с 2010‑х годов: складывается ощущение, что мы оказались в точке нового переосмысления того, как такие спектакли могут существовать сегодня, с учетом обозначенного социального контекста.
[Марина Анциперова] Как раз хотела предложить поговорить об этом. Помню, как десять лет назад спектакли с вовлечением зрителей были в новинку, а затем быстро стали очень популярны, в том числе у коммерческих брендов. Что происходит сегодня?
[Александр Козин] Москва и Питер — это большая аудитория, но театральный мир не сосредоточен только на этих двух городах.
[Элина Петрова] Действительно, у определенной аудитории есть как будто переизбыток партиципаторного театра, равно как и документальный театр в определенный момент стал совершенно вездесущим. С другой стороны, до некоторых зрителей такой формат пока никак не может дотянуться, потому что требует институциональной и прежде всего экономической поддержки [он рассчитан на малое число зрителей, а значит, малое число билетов]. Во многих городах России про документальный театр еще не слышали, а про партиципаторный — тем более не знают.
Продолжая реплику Анны Ильченко, интересно подумать, как мы можем работать с [присущим жанру партиципаторного театра] овершерингом, чтобы не изматывать ни зрителей, ни перформеров. Кажется, что этому подходу сегодня требуются новые смыслы. Таким примером может быть наше добавление танца: для меня это новый прецедент телесного, а не вербального контакта в партиципаторном театре. Поэтому мне кажется, что танцевальные и телесные практики могут создать новое направление в движении партиципаторного театра.
[Анна Ильченко] На другой чаше весов популярность обретает коммерчески-иммерсивный формат, особенно гастрономические спектакли, которые работают на эффекте вовлечения в попытке усилить впечатления от еды, монетизировать уникальный опыт. Нужно понимать, в каком диалоге с этими проектами вы находитесь, и подбирать правильную тональность в своих небольших лабораторных, документальных спектаклях, которые работают с эстетикой участия.
Еда в театре — это сценографическое решение, которое может легко поменять содержательную часть спектакля. Когда зритель видит, что на сцене появляется пища, то интуитивно думает, что сейчас может прожить особый опыт через потребление, но реальность не всегда соответствует его ожиданиям. В «Семейном ужине» пища не используется как медиум, но ее образ в разных вариантах воспроизводит ситуации, в которых возникают спонтанные разговоры, случайные встречи, жесты заботы.
В некоторых спектаклях — вспомним, например, «Саша, вынеси мусор» Виктора Рыжакова — на столе фигурируют импровизированные яства, которые зритель теоретически мог бы взять после спектакля. В других — например, у [Бориса] Юхананова, в «МИР РИМ» — еда редуцирована до определенной функции, в данном случае барочного натюрморта. Тогда зритель наблюдал разные процессы готовки, но не мог к этому прикоснуться, потому что находился в позиции абсолютного наблюдателя. Еда у Юхананова ориентирована как раз на то, чтобы исследовать отношения власти. Это не инструмент удовольствия или социального взаимодействия. Это совершенно другой метод работы с едой как с медиумом [относительно нашей практики].
В «Семейном ужине» зрители становятся участниками необычного музыкального эксперимента, практики коллективного интуитивного пения. Они начинают звучать в унисон, не имея заранее заготовленных текстов или партий. Их ориентиры — внутренние ощущения, ритм дыхания и эмоциональный резонанс с окружающими.
Все фото: Анна Завозяева
[Марина Анциперова] Есть ли у вас личные рецепты, которые помогают вам безболезненно пережить опыт застолья?
[Александр Козин] Отпускание очень важно.
[Элина Петрова] Мне интересно, как пролонгированность застолья меняет людей: на семейный ужин можно зайти одним человеком, а выйти другим.
[Анна Ильченко] Со временем я поняла, что практически любое застолье — это своего рода зеркало, в котором отражаются сложные социальные механизмы. А разговоры за столом представляют собой ритуал, который позволяет чувствовать связь с прошлым и пересмотреть свою связь с настоящим. Мой рецепт безболезненного застолья до банальности прост — сменить оптику: слушать и слышать, как бы сложно иногда это ни было.