Книжные инвестиции. Сокровища букинистов — в советское время и в наши дни

ГЭС-2

Книжные инвестиции.
Сокровища букинистов —
в советское время и в наши дни

Максим Крекотнев и Марина Анциперова размышляют о судьбе советских изданий и неожиданно дорогих книгах последних лет, следить за ростом цен на которые не менее увлекательно, чем за арт-аукционами.

Авторы

Максим Крекотнев — руководитель библиотеки Дома культуры «ГЭС-2».

Марина Анциперова

Обязательной стороной жизни любого человека, который хотя бы немного интересуется культурой, стал сегодня феномен «новой букинистики». Порой за еще недавно вышедшие книги на маркетплейсах и профильных аукционах разворачивается настоящая борьба. Некоторые издания, еще несколько лет назад лежавшие на прилавках магазинов, теперь могут стоить очень больших денег. Например, «Искусственный ад» Клэр Бишоп издательства V–A–C Press — важный труд по теории партиципаторного искусства. Книга вышла сравнительно недавно, но тираж исчез мгновенно. Сегодня на вторичном рынке за этот томик в мягкой обложке просят от 6000 до 15000 рублей против 690 рублей в момент розничной продажи. Почему так происходит? Для кураторов и художников это хрестоматия, без которой невозможно работать с современными практиками взаимодействия со зрителем, поэтому спрос на книгу стабильно превышает предложения.

Максим Сурков, директор магазина «Циолковский», полагает, что каждое поколение охотится за интересными книгами, но интересы у всех свои. «Мой отец сдавал макулатуру, чтобы купить „Графиню де Монсоро“, а сейчас эта книга никому особенно не нужна. Зачастую книга, вышедшая десять лет назад, более ценна, чем книга столетней давности. Впрочем, случаются и кратковременные всплески интереса к той или иной теме. Из недавних примеров можно вспомнить „Смерть у пирамид. Египетский погребальный обряд у древнего царства“ 2026 года». О кратковременных волнах интереса свидетельствует и Мария Польникова, арт-продюсер и руководитель Академии «Гаража», и видит причину роста спроса в популяризирующих автора событиях. Например, после показа выставки «Все Бенуа — Всё Бенуа» в питерском «Манеже» его издания об этой художественной династии тут же стали очень дорогими.

Нередко аудиторией, которая ищет редкости, оказываются люди, чья жизнь связана с книгами: главный редактор журнала «Объединение» Анастасия Лобачева начинала карьеру в книжном магазине в Петербурге и там впитала привычку следить за количеством закупаемых изданий. Она полагает, что когда книга исчезает из продажи и не возвращается в печать, то становится труднодоступной: о ней могут помнить и говорить, но достать экземпляр уже непросто.

Со временем такие публикации начинают восприниматься как примета времени — конкретного года, издательской политики, читательского интереса. Четыре года назад, когда издательство Ad Marginem еще не перевыпустило дневники Сьюзен Сонтаг «Заново рожденная», на ресейл-платформах вроде Avito или alib то и дело можно было найти экземпляр на русском языке 2013 года за 5000–6000 рублей. После перевыпуска дневников издания 2013 года несколько упали в цене — до 2500–3000 рублей. «Долгое время, — рассказывает Анастасия Лобачева, — я искала „Бобо в раю: откуда берется новая элита“ Дэвида Брукса, изданную на русском языке в 2014 году, и „Искусство прокрастинации“ Джона Перри 2017 года. Это не коллекционные издания, но, насколько я знаю, с тех пор их больше не переиздавали на русском. Я искала их примерно полтора года и в итоге нашла в букинисте. Их ценность для меня — не в формальной редкости, а в самом факте поиска».

Обладание некоторыми книгами становится маркером принадлежности к определенной профессии, как, например, работы Бенджамина Бухло по теории искусства. В этом ряду находятся и первые русскоязычные издания главных теоретиков постмодернизма и авангарда. За ними охотятся прежде всего студенты, искусствоведы и кураторы. Тиражи интеллектуальной литературы традиционно малы, а потребность в фундаментальных текстах (как «Неоавангард и культурная индустрия» уже упомянутого Бухло) только растет.

Почему так происходит? Современные тиражи несопоставимо меньше советских (часто это 300–500 экземпляров против сотен тысяч в СССР). Так формируется новая ценность: книги просто нет, тираж давно закончился или был раскуплен мгновенно, превратив издание в редкость. Если советский покупатель вкладывал в книгу свое время, связи и социальный капитал, то современный покупатель платит рублем за дефицит.

Бывает, что книжная аудитория оказывается шире запланированной. Так, к списку новых предметов охоты относятся и книги из детской серии V–A–C Press («Азбукварь» Родиона Китаева, «Денискины рассказы» с иллюстрациями Ольги Чернышевой, «Алиса в Зазеркалье» с рисунками Павла Пепперштейна и другие). Эти книги выходят за рамки привычной детской литературы, ведь знакомые тексты иллюстрируют ведущие современные художники. Тиражи были рассчитаны на узкий круг ценителей дизайна и истории искусства, но внезапно оказались нужны всем как идеальные артефакты, прививающие визуальный вкус в любом возрасте.

Детская серия V–A–C Press продолжает традицию советской иллюстрации, в рамках которой детские книги оформляли знаковые художники своего времени.

Полина Кириленко, продюсер и мама в декрете, делится, что часто ищет снятые с производства современные детские книги, которые оказываются куда популярнее на вторичном рынке, чем «Красная шапочка» и другие классические сказки. Так, например, в поисках международного бестселлера «Поцелуй в ладошке» Одри Пенн (разброс цен на ресейл-платформах от 400 до 3500 рублей) несколько дней регулярно мониторила сайт в поисках адекватной цены: все, что было меньше нескольких тысяч рублей, было либо забронировано, либо в плохом состоянии.

Такой ажиотаж отсылает нас к другой эпохе, когда книга тоже была твердой валютой, но валютой другого типа. В советское время совокупная ценность библиотеки определялась не столько деньгами, сколько умением «достать».

На эту тему будет интересно прочитать следующие книги: Валентин Лавров «Книжная лихорадка. Москва, вторая половина ХХ века: печатные сокровища, библиофилы, букинисты», 2007, Лев Абрамович Глезер «Записки букиниста», 1989.

Все иллюстрации: Катерина Мигаль

Вспомним иерархию советского книжного дефицита: на низовом уровне была «Макулатурная серия»: книги, которые давали в обмен на талоны за сданные 20 кг макулатуры. Самыми желанными трофеями здесь были приключенческие романы — Александра Дюма («Королева Марго», «Три мушкетера»), Мориса Дрюона, Уилки Коллинза. Выше стояли подписные издания: многотомники классиков (Антон Павлович Чехов, Чарльз Диккенс, Джек Лондон), за которыми выстраивались многочасовые очереди. Наличие таких «стенок» из книг в квартире было главным символом социального статуса семьи. Существовал и интеллектуальный дефицит: культовый роман «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова, который переписывали от руки, и поэты Серебряного века (Марина Цветаева, Анна Ахматова, Осип Мандельштам). Особенно ценились синие тома «Библиотеки поэта», бывшие маркером интеллигенции. На вершине пирамиды риска и ценности находилась запрещенная литература (тамиздат/самиздат): Александр Солженицын, Борис Пастернак, Владимир Набоков. Обладание «Архипелагом ГУЛАГ» или «Лолитой» было не только престижным, но и опасным.

Из чего же сегодня складывается астрономическая цена на конкретный экземпляр? Когда мы видим на аукционе книгу за условные 50 тысяч рублей, это всегда сумма нескольких факторов, неочевидных новичку. Во-первых, провенанс (история владения). Экслибрис известного режиссера, дарственная надпись автора или даже пометки на полях, сделанные знаменитым владельцем, могут повысить стоимость рядового издания в сотни раз. Книга становится меморабилией. Во-вторых, уничтоженные или «невидимые» тиражи. Существуют корпоративные издания, каталоги выставок или книги, изъятые из продажи по каким-то причинам. Если книга не поступала в широкую сеть, она априори редка. В-третьих, фетиш «первого издания». Особенно это касается первых книг известных авторов — дебютов, часто выпущенных за свой счет. И, конечно, состояние. Для коллекционера наличие «родной» суперобложки (которые чаще всего теряются) и идеальная сохранность блока критически важны. Иногда суперобложка стоит дороже самой книги.

Получается, что ценность книги — это не только рыночный спрос или дефицит. Не менее важными для книги будут история ее владельца, а порой и принадлежность к той или иной частной библиотеке. Последние важны тем, что они, по сути, являются слепком личности собирателя. Иногда удается приобрести эти библиотеки целиком или частями, а переданные в фонды институций такие собрания становятся уникальными документами эпохи. Из этих подборок можно узнать об индивидуальных интересах владельца, его увлечениях, профессиональных и личных связях. Они составляют уникальный психологический портрет представителей современной культуры. В итоге ценность книги определяется сложным балансом между ее рыночной стоимостью и местом в истории. Жизни отдельных людей формируют единую ткань времени, а денежная стоимость лишь перераспределяется на поверхности этой неизменной культурной ценности.

В библиотеке «ГЭС-2» есть собрание книг Иосифа Бакштейна, а также недавно появилась и часть коллекции Якова Брука — заслуженного искусствоведа, автора концепции экспозиции Третьяковки на Крымском валу. Главная ценность его библиотеки — в соединении несоединимого. В ней, как и в его знаменитых экспозициях, авангард стоит на одной полке с реализмом. Это отказ от советского подхода, когда историю искусства «резали по живому», убирая неугодные стили. Библиотека Брука хранит сложную, амбивалентную картину XX века целиком.