T
История любви с текстом. Переводчики о своей медленной и быстрой работе
Для этого материала восемь переводчиков, которые работают с разными языками и издательствами, ответили на вопросы о ремесле и мастерстве, сложностях и ритуалах.
Книжные полки Алексея Шестакова
Как устроен процесс: издательство само обращается к вам с предложением или вы тоже можете принести на обсуждение интересный для перевода текст?
В подготовке материала участвовали:
Андрей Фоменко — переводчик с немецкого и английского. Работает с издательствами Ad Marginem, «НЛО»,
Вера Котелевская — переводчик с немецкого. Работает с издательствами Ad Marginem,
Мария Александрова — переводчик с английского. Работает с издательством «Фантом Пресс». Живет в Москве.
Алексей Шестаков — переводчик с французского и английского. Работает с издательствами Ad Marginem, музея «Гараж»,
Алина Перлова — переводчик с китайского. Сотрудничает с издательствами «Фантом Пресс», «Поляндрия», «Синдбад». Живет в Новосибирске.
Ирина Лейк — переводчик с нидерландского. Работает с издательствами «Захаров», «МИФ», «Поляндрия», «Эксмо», «Нигма», «Самокат», «Гудвин», «Лимонад», «Редкая птица». Живет в Москве.
Ольга Улыбышева — переводчик с английского и немецкого. Cотрудничает с издательствами Ad Marginem, «Клаудберри» и «Лайвбук». Живет в Берлине.
Анна Ямпольская — переводчик с итальянского. Работает с издательствами Corpus, «Подписные издания», «Носорог», «Городец», журналом «Иностранная литература» и др. Живет в Москве.
[Андрей Фоменко] Бывает по-разному. Как нетрудно догадаться, второй вариант для меня предпочтителен. Иной раз на ловца и зверь бежит: издательство предлагает мне текст, с которым хотелось бы поработать, либо я уже, независимо от них, работаю над ним. Так получилось с «Искусством с 1900 года» (Ad Marginem) и «Искусством и объектностью» [американского критика] Майкла Фрида (
[Вера Котелевская] По-разному. С одной стороны, крупные издательства составляют план на год вперед и чаще просто обращаются с тем или иным предложением, примерно зная, в чем ты компетентен. Случалось, что и ко мне прислушивались: представляя тематику отдельных серий издательства я тоже иногда что-то предлагаю. Итогом одного из таких диалогов должен стать выход малоизвестной, но ценной для становления [немецкого философа] Вальтера Беньямина книги в
Какие авторы кажутся вам незаслуженно не открытыми российскому читателю? Кого было бы интересно перевести?
[Мария Александрова] Мне в целом кажутся незаслуженно забытыми целые литературы, в первую очередь арабоязычные. А с англоязычными авторами пробелов гораздо меньше, и с течением времени они благополучно закрываются.
[Вера Котелевская] Многое пока не открыто из немецкого литературоведения, всегда тесно спаянного с философией, и я бы с радостью этим занялась: книга [немецкого литературоведа Ханса-Роберта] Яусса о Прусте, «Заметки о литературе» [немецкого философа Теодора] Адорно, роскошная в стилистическом плане эссеистика [немецкого писателя Ханса] Волльшлегера (чего стоит эссе о Джойсе!).
[Алексей Шестаков] Их немало, хотя совсем «неоткрытых», может быть, и не назову. Скорее — лишь «приоткрытых» и их неизвестные произведения. Моя давняя мечта, реализовать которую мешают и крайняя сложность задачи, и неуверенность в своих силах, — перевести на русский «литературное» наследие Марселя Дюшана. Это две совсем небольшие книжки его заметок и эссе, но они написаны совершенно уникальным языком, полным каламбуров и неологизмов. Также мне очень интересна проза Малларме, столь же, если не более, трудная и столь же, на мой взгляд, насущно необходимая на русском. И еще хотелось бы продолжить знакомить отечественного читателя с некоторыми французскими искусствоведами «структуралистского» поколения, которых я в свое время начинал переводить по собственному почину: это Жорж Диди-Юберман, Юбер Дамиш, Луи Марен.
[Алина Перлова] Кажется, что переводов с китайского у нас сейчас выходит очень много, но на самом деле то, что мы видим на книжных полках, — лишь капля в море современной литературы. Очень жаль, что нет на русском Гао Синцзяня, нобелевского лауреата 2000 года, почти нет Цань Сюэ, которая давно и прочно обосновалась в топе претендентов на Нобелевскую премию. Нет Ли Бихуа и ее прекрасного романа «Прощай, моя наложница». Было бы очень интересно перевести «Цветение» Цзинь Юйчэна — роман, который лег в основу одноименного сериала Вонга Карвая. И еще «Кабаний брод» Чжан Гуйсина — невероятной красоты и кровавости книгу о Второй мировой в джунглях Борнео.
[Ольга Улыбышева] Благодаря тому, что я была редактором полных изданий «Теории кино» и «Истории немецкого кино. От Калигари до Гитлера», увлеклась [немецким социологом] Зигфридом Кракауэром, и мне очень хотелось бы перевести другие его работы, которые не выходили на русском и мало известны российскому читателю, в том числе его последнюю книгу об истории History. The Last Things Before the Last («История. Последние вещи перед Последними». — Прим. ред) и, может быть, философский трактат о детективных романах. Не так давно я открыла для себя Люциуса Буркхардта, швейцарского социолога и урбаниста, друга [швейцарского писателя] Макса Фриша, который изобрел дисциплину «променадология», науку о прогулках и о пейзаже, и считал, что пейзаж всегда представляет собой конструкт и то, как мы воспринимаем природу, предопределено культурными и экономическими условиями.
[Анна Ямпольская] Если говорить об итальянцах, стоило бы перевести Джорджо Манганелли, Джезуальдо Буфалино, Анну-Марию Ортезе, Эрманно Каваццони. За исключением Каваццони все это классика XX века, которую у нас по разным причинам пропустили. Еще у нас совсем не знают стихи Джованни Пасколи и Габриеле д’Аннунцио, а ведь они определили облик последующей итальянской поэзии. О собственных планах и о проектах, которыми занимаюсь со своими учениками, говорить не люблю — вдруг не сбудутся.
Как объясняете свою работу, когда знакомитесь с новыми людьми?
[Андрей Фоменко] Задумался... Однажды я путешествовал по Мангышлаку, и меня подвезла группа отдыхающих. Они поинтересовались, кто я. Я ответил: дескать, историк искусства и критик (все-таки переводчик я лишь постольку-поскольку). Они меня вообще не поняли, для них как будто и не существует такой профессии. После уточняющих вопросов мы сошлись на том, что я писатель или типа того.
[Вера Котелевская] Я редко это объясняю, но если складываются доверительные отношения и у нового приятеля есть чувство юмора, то могу заговорить притчами, анекдотами. Вспоминаю какие-то курьезные случаи — понимания или, напротив, недопонимания, из которых складывается сама суть переводческой жизни.
Я очень люблю переводы Елены Суриц и часто их перечитываю. Недавно случайно наткнулась у нее на ошибку: думаю, сам текст Рильке ее повел и нашептал слово «роба». Robe, бальное платье, она переводит как «робу» в знаменитой сцене в «Записках Мальте Лауридса Бригге», когда мальчик перебирает камзолы и платья в старом шкафу. Из таких нюансов складывается наша работа.
[Анна Ямпольская] Так и говорю: «перевожу художественную литературу». Обычно это воспринимают доброжелательно, нередко как чудачество. Вообще люди редко задумываются о том, что книгу кто-то перевел.
Был ли кто-то из переводчиков, кто вдохновил вас в выборе вашего пути?
[Алина Перлова] Да, Анастасия Завозова! После выхода «Щегла» Донны Тартт один хороший журнал взял у нее интервью, и там Настя рассказывала, что вообще-то работает в офисе, а книги переводит вечерами и по выходным. У меня тогда будто крылья за спиной выросли: мне очень хотелось заниматься художественным переводом, но я была твердо уверена, что литературные переводчики — это особые люди со специальным образованием, которые работают в издательствах полный день, что это совсем другой мир, куда невозможно попасть с улицы. А я жила в Новосибирске, переводила пусконаладку (технический термин, связанный с тестированием оборудования. — Прим. ред.) на заводах, и у меня в литературных кругах не было ни одного знакомого. Настя тогда очень меня обнадежила, я до сих пор ужасно ей благодарна и за ее переводы, и за то интервью.
[Алексей Шестаков] Я могу назвать сразу несколько имен, и эти переводчики не просто вдохновили меня, но и стали моими лучшими учителями на практике, а также замечательными друзьями. С каждым из них я работал: кто-то редактировал мои переводы, с кем-то выступал в роли редактора, случалось даже сотрудничество в обоих вариантах. Все они — блистательные мастера своего дела и даже больше, наши выдающиеся современники. Мое знакомство с ними — редкая удача. Это Виктор Лапицкий, Сергей Фокин, Валерий Кислов, Марк Гринберг.
[Анна Ямпольская] Я много лет проработала в Литинституте вместе с Евгением Михайловичем Солоновичем — нашим главным «итальянцем». Он многому меня научил, помог поверить в себя. Я была знакома и с такими выдающимися переводчиками с итальянского, как Николай Живаго и Фридэнга Двин, дружу с Наталией Ставровской.
Мне повезло попасть в круг переводчиков, связанных с журналом «Иностранная литература». Многие из них — настоящие мастера. Кстати, журнал я читала со школьных лет, он воспитал мой вкус. Отдельное спасибо нынешнему главному редактору «Ил» Александру Яковлевичу Ливерганту, который всякий раз ставит передо мной задачу так, что приходится «прыгнуть выше головы».
[Андрей Фоменко] Если говорить о переводчиках, то больше, чем кто-либо из классиков, на меня повлиял современник — мой друг и однокашник Алексей Шестаков, который начал заниматься переводами и раньше, и гораздо серьезнее, чем я. Вскоре после окончания института он перевел интереса ради несколько очень непростых книг, включая «Логику ощущения» [французского философа Жиля] Делеза, опубликованную гораздо позднее. Я в ту пору подрабатывал инкассатором и в разъездах по городу читал ее распечатку. Это был вдохновляющий пример.
[Вера Котелевская] Я стала мыслить персоналиями только тогда, когда сама начала переводить книги. Возможно, причина тому — отсутствие в моем провинциальном окружении переводческой среды, приближающей к ремеслу через личности. Мне «абстрактно», внеличностно нравились некоторые переведенные тексты: Рильке (теперь я осознаю, что это были переводы Микушевича, Суриц), Пруста (это оказался Любимов, хотя его переводы сейчас ругают, но порой любовь складывается даже из обаятельных несуразностей). Иными словами, вдохновляло само искусство или ремесло перевода: в нем ощущалась магия — алхимия переплавки чужого слога и духа в родной.
[Мария Александрова] Этот путь я не выбирала. То, что я перевожу книги, — результат абсолютно случайного стечения обстоятельств. Но на меня в свое время огромное впечатление произвела книга [советского редактора] Норы Галь «Слово живое и мертвое». Это было важное для меня размышление о роли и ответственности переводчика, совместимости языков и смыслов, восприятии литературы на другом языке.
Книжные полки Марии Александровой (слева) и Ирины Лейк (cправа)
Делите ли вы опыт взаимодействия с текстом на медленный и быстрый, рабочий и для удовольствия?
[Вера Котелевская] Наверное, я мыслю в категориях «понимать» и «переводить» текст. «Понимая» текст — новость, какую-то статью для своей историко-литературной работы или при подготовке к переводу сложной книги — я просто осваиваюсь с его содержанием, подмечаю детали, могу выписать фразы или меткие словосочетания, но необязательно облекаю свое понимание в слова, это общение с текстом «для себя». Перевод же — коммуникация. Ты выносишь понятое из своего дословесного понимания наружу, на обозрение, для того чтобы поняли другие. Тогда уже требуется все облечь в слова, выстроить их в определенном порядке и ритме — нужна шлифовка, скрупулезная работа. Удовольствие же от перевода я испытываю всегда, просто разного рода.
[Мария Александрова] Это зависит от текста в первую очередь. Чем хуже пишет автор, тем труднее его переводить. Удивительный, поэтичный «Завет воды» (бестселлер Абрахама Вергезе. — Прим. ред.) перевелся за три месяца, несмотря на огромный объем текста. С другими авторами бывает иначе: вообще мне кажется, что графоманы — это главный сегодняшний литературный бич. Возможность представить миру невнятное нагромождение своих драгоценных переживаний — разумеется, утонченных и неповторимых — породила такое количество «молодых талантливых писателей», что даже шутить на эту тему уже надоело.
Что же касается темпов работы, сроки сдачи текста заставляют игнорировать лирические сомнения относительно качества автора. Правда, издательство «Фантом» всегда адекватно относится к разного рода промедлениям, понимая, что переводчик — не автомат по производству слов. Если задержка в работе вызвана сложностями текста, то никаких вопросов не возникнет.
[Ирина Лейк] Как с людьми сразу понимаешь, твой человек или нет, так и с книгами сразу чувствуешь, твое или нет. Я не препаратор и не архитектор, я больше садовник.
Как долго вы переводите одну книгу, одну фразу? Был ли автор, который дался вам тяжелее всего?
[Анна Ямпольская] Я всегда прошу большие сроки, «роман за два месяца» или «десять страниц в день» — не для меня. Одну фразу могу переводить бесконечно долго — находя новые варианты, возвращаясь к старым. Перевод — всякий раз история любви с текстом, который живет у тебя в голове. Занимаешься делами, а где-то внутри тебя крутятся фразы, слова выстраиваются, меняются местами, складываются в новый узор, как в калейдоскопе. С каждым автором сложно по-своему. Например, когда я переводила «Артемизию» Анны Банти, пришлось переселиться в XVII век. В романе подробно описаны Рим и Лондон того времени, упоминаются названия улиц, церквей, произведений искусства. Все это надо было тщательно проверить. Переводя «Бал в Кремле» Курцио Малапарте, я боролась с искушением пригладить шероховатый, странный язык — в этом Малапарте похож на Платонова. Но быстро поняла, что самое правильное — довериться автору и позволить вести себя, как партнеру в танго. На эмоциональном уровне тяжело дался перевод романа Наталии Гинзбург «Все наши вчера». Не знаю, какое впечатление он производит на читателей, но я словно нырнула в эту книгу, и она до сих пор меня не отпускает.
[Вера Котелевская] Обычно долго переводится или очень большая книга, или какой-то искусно сработанный текст (в хорошем поэтическом тексте есть «теснота стихового ряда», как говорил [литературный критик, один из представителей русского формализма Юрий] Тынянов: в этой прекрасной тесноте невольно мыслит и автор, и переводчик). Я долго работала над томом лирики [австрийского драматурга Томаса] Бернхарда для издательcтва libra — около полутора лет. И работала бы еще, если бы была возможность: что-то бы пересобрала, переиначила. Хотя его тексты не шедевры лирики, но они перекликаются друг с другом, там постоянно нужно держать в голове целое.
Долго шла работа над книгой Беньямина, посвященной парижским торговым галереям, хотя и тут, я считаю, мы с со-переводчиком (Сергей Фокин переводил французскую часть этой двуязычной книги) управились в сроки, которые в прежние времена выросли бы вдвое. Мы работали примерно три с половиной года. Во-первых, у каждого параллельно было немало другой работы, и не только переводческой: с такими книгами обычно работают исследователи. Параллельно мы трудились над статьями, лекциями, рецензиями. Во-вторых, при переводе масштабных гуманитарных исследований, каковым является 1000-страничная «Книга Пассажей», попутно проделывается немало совершенно необходимой работы — историко-литературной, культурно-исторической, текстологической и библиографической. В-третьих, это был проект «в четыре руки» и время удлинялось за счет взаимной вычитки перевода, согласования трудных мест, сведения в единое целое того, что возникло в двух разных головах.
Вообще же, если я выбираю такой текст, в котором чувствую себя органично, то работаю довольно быстро: книгу эссеистики объемом до пяти-шести авторских листов (примерно 100–120 страниц. — Прим. ред.) могу перевести за два-три месяца, не бросая прочих дел. Но привходящего «прочего» всегда много.
Книжные полки Анны Ямпольской
На чьей вы стороне в споре между двумя переводами Джерома Селинджера: более близким к оригиналу «Ловцом на хлебном поле» Максима Немцова или поэтичным «Над пропастью во ржи» Риты Райт-Ковалевой?
[Вера Котелевская] Здесь я на стороне Райт-Ковалевой: да, я за некоторую «поэтизацию» заглавия в данном случае, хотя бы потому, что оно передает дух этого повествования на краю, катастрофичность мира подростка. Это и есть близость оригиналу. Метафора же потом будет разъяснена героем-рассказчиком — «ловец» появится, исходный образ уплотнится и конкретизируется.
[Андрей Фоменко] Для меня этот выбор не очень актуален, ведь я не перевожу художественную литературу. А при переводе теоретического текста главное — адекватно передать смысл. В беллетристике я скорее на стороне «матафористов», эффект важнее буквы. Бальмонта ругали за то, что в его переводах [испанского драматурга Педро] Кальдерона слишком много самого Бальмонта, но это красивые стихи и, по-моему, их темный велеречивый стиль отвечает духу барокко. Говорят, Аксенов вольно обошелся с «Рэгтаймом» (роман Эдгара Доктороу. — Прим. ред.), но меня, признаться, это не очень волнует: роман-то я прочитал с удовольствием. На практике, однако, я нередко склоняюсь в сторону (относительного) буквализма, а лучше сказать — точности.
[Алексей Шестаков] Я на стороне «Ловца». Во-первых, мне действительно нравится работа Максима Немцова и не считаю ее «буквальным» переводом. Во-вторых, и это главное, я вообще приветствую любой новый перевод, как бы ни был хорош уже существующий (а произведение Райт-Ковалевой — безусловный шедевр), так как главная ценность перевода заключается, с моей точки зрения, не в точности или верности оригиналу, а в углубляющем или актуализирующем, вообще преобразующем оригинал прочтении. Прочтение же — процесс бесконечный и странным образом не прекращающий приносить плоды, это своего рода вечный двигатель.
Но в иных случаях такая поэтизация может исказить значение, контексты, смыслы. Нет универсальной отмычки: каждый раз надо решать, что ты обретаешь, а что теряешь.
[Ирина Лейк] Для меня очень радостно, что сейчас одновременно и в одном издательстве могут выйти два перевода одной и той же книги! Без смысловых и стилистических ошибок и промахов, оба прекрасные, но разные, и читатель может выбрать тот, что ему ближе. «Шум падающих вещей» (Маша Малинская) и «Звук падающих вещей» (Михаил Кожухов) Хуана Габриэля Васкеса стали для меня настоящим подарком! Огромное уважение издателю!
Что, на ваш взгляд, сейчас происходит с профессией? Как думаете, почему ИИ никогда не заменит переводчика?
[Вера Котелевская] Я знаю, что многие коллеги уже пользуются какими-то ИИ-инструментами. Будем честны: и толковый словарь — наш помощник, это огромный компендиум значений, контекстов словоупотребления, просто создавался он кропотливым человеческим трудом. Цифровые технологии развиваются быстро и многое — сбор, систематизацию, подбор каких-то решений — будут делать оперативнее человека. Это хорошее подспорье в переводе технических текстов, инструкций, ряда научных и простых публицистических текстов, то есть таких, где на первом месте передача информации. Но эссеистика, поэзия, художественная проза, гуманитарные исследования авторского типа (как, например, Деррида, Бахтин) имеют дело не с «информацией», а со знанием, которое собирается сознанием автора и читателя из множества медленно освоенных контекстов, пластов понятий, окказиональных терминов и метафор (о том, что язык философии и науки — лишь пестрый строй метафор, писал еще Ницше). Ценность этого опыта именно в погружении и проживании его, в интеллектуальном приключении и пути, а не получении выжимки. Так что ИИ — это фастфуд переводчика и читателя, голая прагматика. Если не останется гурманства, наслаждения вкусом, тогда уже дело будет не в переводе, а в полной машинизации человека.
[Алексей Шестаков] Профессия переживает трудные времена, но не уверен, что когда-либо было иначе. Конечно, в переводческом деле есть свои расцветы и кризисы, и последний происходит сейчас. Но, во-первых, кризис рождает не меньше чудес, чем расцвет, среди них — работы переводчиков, которых я назвал своими вдохновителями. Во-вторых, не исключено, что любой расцвет в тот момент, когда он происходил, ощущался как кризис.
Что касается ИИ, я не уверен, что он никогда не заменит переводчика. Может быть, и заменит. Я не считал бы это априори трагедией. Мне более или менее понятно, почему ИИ пока не предпочитают переводчику-человеку. [Джазовый пианист] Телониус Монк однажды упомянул «неправильные ошибки». Это один из моих любимых афоризмов. Мне кажется, что искусство, мастерство, суть переводческого дела определяется именно ошибками и способностью человека их совершать.
Перевод не может быть идентичным оригиналу, поэтому он всегда и по определению — ошибка. Или догадка в отношении смысла оригинала, мысли автора: чтобы решиться на догадку, нужны смелость и самонадеянность. Нужно придумать самому то, чего до конца не понимаешь. Из таких ошибок, догадок, вольностей и складывается перевод, в том числе и удачный. Напротив, заведомое достоинство ИИ — безошибочность (например, он не может случайно пропустить кусок текста, что нередко случается у переводчиков-людей, даже у самых лучших). Пока процесс обучения ИИ в целом проходит стадию насыщения данными — от словарных до стилистических и прочих — и способами выбирать из них. Рано или поздно, если в моих словах есть логика, ему нужно будет научиться делать ошибки. Это трудно, но возможно, и тогда он, должно быть, не только сравняется в возможностях с переводчиком-человеком, но и наверняка его превзойдет.
[Андрей Фоменко] А я так не думаю. Безусловно, ИИ заменит переводчика, он уже его заменяет. Да, пока это скорее инструмент, требующий умелых рук и тщательной доводки. Но в ближайшем будущем они станут не нужны. А в более отдаленном — ИИ превзойдет того, кто его создал, по всем статьям.
Боюсь, в этом-то и проблема. Ведь перевод — это не только результат, но и процесс. И в этом процессе переводчик принимает бессчетное количество решений — важных и неважных, сложных и простых. Если ИИ возьмет всю работу на себя, то это станет очередным шагом в сторону превращения человека в пассивного и недалекого потребителя. Существует теория, согласно которой первобытный человек был значительно умнее современного, ведь ему приходилось держать в голове огромную информацию самого разного свойства и применять ее на практике. Чем умнее становятся технологии, тем глупее люди.
[Анна Ямпольская] Студенты периодически подсовывают мне переводы, выполненные при помощи ИИ. Пока что их сразу видно — по ошибкам в понимании текста, по несчитанной иронии, по усредненному языку. Что будет дальше — не знаю. Думаю, ИИ будет трудно заменить живого переводчика, потому что художественный перевод — искусство интерпретации, требующее творческих способностей и собственного, оригинального, а не усредненного взгляда на мир. Пока что проще заново перевести текст, чем редактировать неудачный перевод, выполненный человеком или машиной.
Какие у вас есть ритуалы для работы? Как устроен ваш день?
[Алексей Шестаков] Ритуал приходит в голову только такой: у меня давно сформировалась необъяснимая для меня самого привычка избегать запятых в конце строки. Эти запятые стали меня с какого-то момента ужасно раздражать, и с тех пор я всеми силами пытаюсь их исключить. Я понял, что это своего рода творческое ограничение, препятствующее автоматизму, заставляющее искать альтернативный вариант фразы, даже когда она, казалось бы, никаких вариантов не предполагает или не вызывает никаких вопросов.
День устроен хаотично и беспорядочно. Нужные предметы, увы, такие: кофе и сигареты.
[Ольга Улыбышева] Самое важное для меня — спокойствие. Когда я спокойна, получается переводить достаточно эффективно. Моя вторая работа — менеджмент в образовании, и в напряженные периоды бывает трудно переключаться, ведь это, конечно, совсем разные режимы. Полезно сделать паузу, это помогает выйти из роли менеджера и войти в роль переводчика. К сожалению, у меня не получается переводить и редактировать в коворкингах или в кафе, отвлекает шум, поэтому, как правило, я работаю из дома.
[Ирина Лейк] Ритуалов у меня нет. Все домашние знают, что если я работаю, то меня лучше не трогать. Но это и бесполезно: я сижу в своем переводческом трансе, переселяюсь в текст и могу не сразу вернуться в реальность. Самое продуктивное время для меня — по ночам. Для работы мне нужны мои переводческие ангелы, чтобы они продолжали шептать мне те самые, правильные слова.
Книжные полки Алины Перловой
Перевод для вас скорее авторство или ремесло?
[Мария Александрова] Если перевод — авторство, то это очень плохой перевод. Моя задача — сделать так, чтобы текст зазвучал по-русски; но зазвучал именно так, как его написал автор. И чтобы меня по возможности вообще не было видно и слышно. Собственно, в этом и состоит ремесло переводчика. Высокое искусство перевода — это способность существовать одновременно в пространстве двух языков; сохранить смыслы и характеристики одного языка средствами другого. Текст должен звучать так, словно он изначально написан по-русски, но вместе с тем совершенно ясно должно быть, что это перевод с другого языка.
[Ирина Лейк] Ни то, ни другое. Это однозначно не авторство и даже не соавторство. Текст оригинала — неприкосновенная материя. Вы не имеете права делать его ни лучше, ни хуже. Ваша задача: максимально аккуратно взять этот текст и перенести его в другой язык, ничего не потеряв, ничего не повредив, ничего не нарушив и не наследив там вашими башмаками.
Перевод — это мир. Он не плоский. Переводчик — это инструмент, который внедряется, вживается в текст и пропускает его через себя. Я пару месяцев болела после «Тирзы», потому что гений [нидерландский писатель Арнон] Грюнберг использует столько разных средств, чтобы втянуть читателя в историю, загипнотизировать его, заворожить, а когда ты живешь внутри текста, то все это действует на тебя намного-намного сильнее. Тебя как будто все время бьет током, трудно дышать, разрывает то от ярости, то от сострадания, то от ужаса. Когда осознаешь, что плачешь, потому что тебе бесконечно жалко чудовище, монстра, страшнее которого не придумать, то в очередной раз понимаешь, насколько огромна сила текста. И да, нас учат воспринимать текст просто как текст, но я не умею так работать.
Мы не ремесленники, мы скорее тайная секта отшельников с очень строгими правилами, так давайте не будем превращать ее в бродячий цирк, куда можно притащить что угодно и кого угодно ради потехи.
[Анна Ямпольская] У меня есть опыт написания собственных текстов, и я знаю, что это происходит иначе, чем когда переводишь. Так что, скорее, ремесло — в том смысле, в котором можно говорить о ремесле музыканта или актера театра.
[Вера Котелевская] У меня сложилась своя метафора: я лицедей. Я перевоплощаюсь в другого, как делает это актер на сцене. Пока играю — живу внутри переводимого текста — зритель должен мне верить. Необходимо перевоплощение. Так что, скорее, ремесло. Но ремесло, способное достигать уровня искусства, как ремесло «старых мастеров». Помним ведь и «Тайны ремесла» — красивый спокойной красотой, мудрый стихотворный цикл Ахматовой.