Разговоры о пустоте. Сумакши Сингх о песне дыхания и карте иллюзий

ГЭС-2

Разговоры о пустоте.
Сумакши Сингх о песне дыхания и карте иллюзий

В этом интервью мы поговорили о зрителе как соавторе, чувстве дома и о том, как искусство помогает справиться с утратой.

Автор

Марина Анциперова

Сумакши Сингх участвовала в десятках выставок по всему миру, включая галерею Saatchi в Лондоне и музей MAXXI в Риме, оформляла витрины модного дома Hermes и была финалисткой премии Loewe Craft Prize. Ее работы — иногда масштабные вышитые композиции, иногда миниатюрные цветы, растущие как будто из трещин в стене, — повествуют об истории, памяти, невидимых связях между людьми. В этом году Сумакши Сингх будет представлять Индию на Венецианской биеннале.

Свет и тень, отражения и другие «тихие моменты», в которых художница находит вдохновение для своих работ.

Не кажется ли вам, что современная культура уделяет слишком много внимания материальному? Утратили ли мы чуткость к невидимым вещам — памяти, истории, скрытым связям между явлениями?

Короткий ответ — да. Но я бы хотела начать с небольшой предыстории. Инсталляции, которые я делала примерно двадцать лет назад, когда только закончила магистратуру, были связаны с историей конкретного места или с особенностями его рельефа, природы. Чтобы выстроить рассказ, я задавалась вопросами: кто здесь работал, кто жил? Например, если я, уроженка Дели, делала проект в штате Керала, далеко на юге Индии, то стремилась изучить местное наследие, проникнуться его духом. Но со временем все больше стала задумываться о зазорах между вещами, внутри них и об особых пространствах — воображения, памяти, чувств, энергии. Отдельно меня интересовало место, занимаемое нашим дыханием, — этому был посвящен один из моих проектов о «песне дыхания».

Я записала дыхание 108 людей в городе Сквомиш в Канаде и наложила эти записи друг на друга, чтобы создать их «симфонию». Пока участники были сосредоточены на том, чтобы дышать, я попросила каждого зафиксировать слова, которые всплывали в их голове. А потом составила из этих слов коллективную поэму, которая сопровождала симфонию. Поэма из написанных ими заметок проецировалась на хрупкую, подобную облаку форму, которую я построила у реки из листов акрила. Проекция выглядела как слова, написанные пальцем на оконном стекле, изморозь, которую оставило наше дыхание.

Помните ли вы, когда впервые решили заняться художественным исследованием пустоты?

Песня дыхания (2015) — работа, объединяющая 108 звуков дыхания, записанных в Канаде, и проекции следов дыхания на стекле.

Мне удалось посетить пещеры Эллоры и Аджанты еще в институте, в 2000 году. Я видела, как время размывает эти прекрасные настенные рисунки II–V веков, оставляя нашему воображению пустоты. Начала думать о том, как богаты эти исторические пустоты, и в уме сочиняла новые способы их заполнить, чтобы соединить оставшиеся фрагменты. В 2001-м я приехала учиться в Чикаго из Индии, где деревья растут из стен зданий, где природа и созданное человеком существуют в симбиозе. А тут я попала в идеально ухоженный город с растениями в аккуратных ящиках и деревьями одинаковой высоты. Очень странно было наблюдать такой «диалог», в основе его — контроль над природой, которая воспринимается как товар. Мне захотелось, чтобы мои работы как-то «подрывали» бы стерильность всех этих поверхностей, — что-то вроде сорняков в трещинах асфальта, грибка или плесени, которые могут расти без разрешения человека.

Пещеры Эллоры и Аджанты — древние храмовые комплексы с фресками и скульптурами, выбитые в скалах.

Слева: Микроинтервенции в стенах и полу в галерее Kashya Hildebrand в Цюрихе, 2008
Справа: Работа в музее MAC в Лионе, 2011

Примерно так и были устроены мои работы того периода: незаметные на первый взгляд микромиры появлялись на стенах, на полу, на потолке комнаты — так, что при входе пространство казалось почти пустым, но внимательный взгляд обнаруживал множество следов. И если зритель приближался, то видел их все больше и больше. А если отходил от работы, то замечал небольшое растение или маленькую скульптуру неподалеку. При должном внимании к стенам становились видны трещины, отметки, шрамы, вздутия, крылышки насекомых на паутинках. Архитектура стала частью этих незаметных поверхностей. Было совершенно непонятно, где она заканчивается: они все проросли друг в друга, и пустоты, которые обычно окружают работы на выставках, исчезли.

Архитектура, которая обычно невидима, вдруг стала явной. Я начала намеренно работать с пустотой между объектами, чтобы подчеркнуть трещину, пятно от воды, насекомое или клочок паутины. И вот что любопытно: посетители проводили на моей выставке очень много времени, разглядывая каждую мелкую отметину на стене. Покидая галерею, им было трудно «выключить» этот взгляд. Они мне рассказывали, как потом замечали такие же детали по пути домой.

Считаете ли вы зрителя соавтором своих проектов? Интересуют ли вас эмоции, которые он испытывает?

Конечно. Это происходит по-разному: в каждой серии и у каждого человека. В конце концов, именно ум самого зрителя и его внутренние границы позволяют или, наоборот, не позволяют чему-то стать частью художественного опыта. Либо все в каком-то пространстве становится искусством, либо ничего. И тогда, если все — художественная работа, в том числе и трещина на стене, можно ли считать искусством такую же трещину, которую вы увидели за пределами галереи. Например, дома? Зритель будто дает себе разрешение, от которого зависит, будет ли он вместе с художником создавать что-то новое, что вписывается или не вписывается в его представление о творческом опыте.

Так было в рамках серии работ, которую мы обсудили ранее. А в других сериях, где, например, я проектировала иллюзорные пространства, зрители прогуливались через анаморфные рисунки, которые я создала на мебели и стенах. Их опыт нахождения в среде стал фрагментарным и дезориентирующим. Они одновременно видели себя на большом экране, прогуливаясь через изображаемое пространство. Посетители находились в двух местах сразу и пытались понять: если я совершаю действие здесь, то какое это имеет следствие там, в другой среде?

Между страницами. Работа для биеннале Кочи-Музирис в Керале, 2014

Интересно, что в одном из интервью, говоря о проекциях, с которыми вы много работали в 2006 году, вы упоминаете своего покойного дедушку, а когда рассказываете о начале работы с вышивкой — письма покойной матери. Получается, при помощи искусства вы обращаетесь к тем, кого уже нет с нами?

Не знаю, обращаюсь ли я к ним осознанно, но иногда мне кажется, что работа будто исходит от них. Я чувствую их присутствие внутри себя, и это побуждает меня проживать и осмысливать ощущение утраты или скорби по близким. Та же вышивка — техника, к которой я обращаюсь не часто, но она иногда возвращается в мои произведения, восстанавливая связь с матерью.

Как я работаю обычно? Когда прихожу в студию, часто у меня нет четкой идеи, чем именно буду сейчас заниматься и зачем. Есть просто смутное чувство — может быть, какой-то диссонанс, а может, горечь утраты, переживание своей уязвимости. Порой я даже не могу правильно назвать это ощущение. Но как только оказываюсь в студии, чутье подсказывает мне, какой взять материал. Со временем я научилась доверять этому голосу. Начав работать, постепенно понимаю, что именно проживаю и почему это происходит.

Материалы по-своему раскрывают истории. Так получилось, когда я попыталась воссоздать дом моего дедушки в 2008 году. Когда он умер, совершенно родное место вдруг стало чужим. Все предметы, которые он собирал и про которые любил рассказывать истории, остались на месте, но я уже не могла их воспринимать по-прежнему. Возникло какое-то несоответствие между моей памятью о месте и тем, каким оно стало. Мне захотелось подчеркнуть этот разрыв и еще раз задуматься о том, что случилось. Я много работала с иллюзиями, но эту мне хотелось сделать из хрупкой пастели, чтобы, когда люди проходили, они стирались, помогая мне попрощаться с этим местом. Пыль, оставшуюся от рисунка, я собирала в специальный сосуд. Мне не довелось присутствовать на кремации дедушки, не смогла в свое время попрощаться с ним и с его домом, так что пыль стала для меня как будто прахом этой памяти. Работу я назвала «Картография мандалы памяти». Такие вещи действительно помогают пережить утрату.

В ваших проектах часто присутствует обращение к истории места и к истории вашей семьи. Какой из них был для вас самым личным — реконструкция дома дедушки?

Таких было два. Первый — картография иллюзий гостиной моего дедушки. Потому что тогда впервые взялась за настолько личную тему и была очень уязвима, работая с пространством родного дома. Я занимаюсь искусством, потому что чувствую, что оно помогает мне проживать и трансформировать опыт. И в этом проекте узнала о себе очень многое, он оказался невероятно трудоемким. Камера смотрит сквозь рисунок комнаты, выполненный на стекле, а я двигаюсь по трехмерному пространству, пытаясь воссоздать двухмерное изображение, которое будет собираться в единую картину только с одной точки — с точки, где находится камера.

[Это изображение] отличается от физической реальности, которую можно увидеть с того места, где я стою. Проект рассказал мне, как сильно идея может завладеть тобой, вплоть до попыток переделать реальность под нее. Он также подчеркнул мое желание контролировать и воссоздать то, что уже утеряно. Иллюзия может быть очень хрупкой и рассыпаться при малейшем движении. «Картография иллюзий» многое открыла во мне самой.

Подготовка проекта «Картография мандалы памяти», 2008

33 Link Road — еще один очень личный для меня проект. Он был показан в Музее искусств Киран Надар и рассказывал о том, как я потеряла семейный дом. Когда дедушки с бабушкой не стало, их дом пришел в запустение. Прочные, твердые стены начали терять свою плотность, как память, которая растворяется во времени. В моих воспоминаниях я часто сидела в этом доме и вязала или вышивала с бабушкой, поэтому мне захотелось создать из нитей детали фасада. И я в точности воспроизвела их размеры.

33 Link Road. Работа была показана в галерее Vadehra в Дели, 2024

А какой из проектов был самым масштабным?

Наверное, самая большая инсталляция, которую я делала, была в Кочине, в Керале. Это было пространство длиной около 21 и шириной 10 метров.

Вам довелось работать по всему миру. Меняется ли ваше искусство в зависимости от того, где вы находитесь, и меняетесь ли вы сами?

Многое зависит от того, сколько времени я провожу в конкретном месте. Ведь иногда я приезжаю, чтобы просто быстро смонтировать выставку. Но вот в Чикаго я прожила около семи лет. Я много времени проводила в Италии, во Франции, и эти места хранятся внутри меня. Даже в Индии я бывала в разных местах: росла в 11 городах, выучила много языков. Культура на моей родине сильно меняется от штата к штату. Для меня важно иногда вырваться из привычного контекста: это дает новые точки зрения, помогает переосмыслить свой опыт. Переезд в Чикаго помог много понять о себе: мне не требуется быстрый результат, а естественный ритм работы куда ближе навязанного. Каждое место предлагает новую систему координат, эстетику, отношение ко времени, отдыху, красоте, истории, духовности. Я выросла в Индии, потом уехала в Чикаго, а когда вернулась — вдруг увидела Индию совершенно иначе. И начала исследовать ее метафизическое измерение.

Слева: выставочный проект в римском музее MAXXI, 2011
Справа: «В саду», выставочное пространство exhibit 320, 2016

К слову, я уже много лет медитирую и занимаюсь йогой, и часть моей практики была связана с поездками в особые места: и в гималайские пещеры, и аскетичные комнаты с полом, покрытым керамической плиткой, где можно ощутить благотворные вибрации. На первый взгляд эти пространства кажутся совершенно обычными, но стоит закрыть глаза, и ты вдруг чувствуешь, как твоя энергия усиливается. И это напрямую связано с вашим первым вопросом о том, как сделать невидимое зримым. Нужно смотреть свежим и непредвзятым взглядом и не стремиться заранее все определить.

Мы слишком натренированы видеть знакомые вещи и забываем смотреть в пространство между ними или за ними. Наш ум привык быстро обрабатывать информацию, навешивать на все ярлыки, укладывать мир в привычные рамки. А когда смотришь [на привычное] снова и снова, возникает свежий взгляд, в том числе на давно знакомые вещи.

Вы хорошо ладите с рутиной?

Честно? Терпеть ее не могу, не умею придерживаться распорядка ни в чем, кроме работы. Но время, проведенное в студии, никогда не ощущается как рутина. Всякий раз я открываю для себя что-то новое, могу заниматься этим каждый день. В остальном же я не очень дисциплинированный человек.

Справа: Дом родителей Сумакши Сингх
Все фотографии из архива Сумакши Сингх

Какое ваше любимое здание и почему?

Дедушкин дом по адресу 33, Link Road в Мумбаи, которого больше не существует, — это был наш дом. Архитектура, конечно, лишь форма, оболочка того, что мы чувствуем в пространстве, но как человек, который жил во множестве городов и стран, я всегда задавалась вопросами: где мое место, что для меня дом.

Дом — это всегда чувство близости, укорененности и связи с родными. Именно такие ощущения возникают у меня, когда думаю о том доме. Я точно знала: что бы я ни делала и куда бы ни уехала, там меня всегда ждут, принимают и любят. И потом он навсегда остался в моем сердце.