T
В присутствии архитектуры.
Борис Бернаскони о том, как здания могут проектировать чувства
Способна ли архитектура быть инструментом развития? Провоцировать диалог и рождать отношения? О взаимном влиянии архитектуры и человека рассказывает Борис Бернаскони — архитектор и основатель бюро BERNASKONI.
Материал подготовлен по результатам интервью с Борисом Бернаскони.
Борис Бернаскони — архитектор. Автор проектов Ельцин Центра, общественных зданий Matrex и «Гиперкуб» на территории Инновационного центра «Сколково», выставок Премии Кандинского. Основатель Совета по градостроительству Инновационного центра «Сколково».
Фото: Shutterstock
Архитектура — один из участников непрерывного процесса создания культуры в «
Петер Меркли (род. 1953).
Музей La Congiunta (1992, Джиорнико, Швейцария)
За годы практики швейцарский архитектор Петер Меркли выработал собственный подход к проектированию зданий: работа над ними начинается с художественных карандашных набросков и чертежей, выполненных тушью. Интересно, что в его небольшом бюро не работают за компьютерами. Отличительная особенность строений Меркли — повышенное внимание к ландшафту, частью которого они становятся.
Фото: Shutterstock
Петер Меркли — икона современного художественно-архитектурного дискурса. Где-то в швейцарских горах стоит небольшой объект, маленький музей, на первый взгляд похожий на многие. Но у него отсутствует очевидный масштаб. Когда подходишь к зданию издалека, не понимаешь, какого оно размера: 15 километров в длину или всего 5. Это, кстати, эффект хорошей архитектуры — когда масштаб воспринимается как нечто абстрактное. Получается такая фрактальная вещь, которая может бесконечно сжиматься и расширяться, не меняя параметров.
Проектировать дома, которые, в свою очередь, проектируют чувства, — это, на мой взгляд, главная задача архитектора. Но общество не всегда готово работать со своими эмоциями, оно боится их. Почему архитектура XIX — начала XX века была такой эмоциональной, переживалась как вспышка? Потому что она становилась инструментом формулирования отношения к реальности. А такого заказа сейчас почти нет.
Валерио Ольджати (род. 1958).
Музей жемчужной промышленности (2019, Мухаррак, Бахрейн)
У Валерио Ольджати нет стен в привычном смысле — они условны и сделаны из воздуха, света, воды, танцующих в солнечных лучах пылинок. Разные объемы образуют павильон теней, будто находишься в лесу, но данная среда — искусственно созданная. Это и есть настоящая архитектура: человек не просто проектирует — он формирует другое пространство, которое само по себе становится музеем. Объект Ольджати, как и следующее здание, созданное уже Корбюзье, создает тень и чувство места.
Валерио Ольджати — швейцарский архитектор, известный своим эксцентричным поведением: он приезжает давать лекции на белом гоночном автомобиле и проявляет нетерпимость к решениям коллег. Его минималистичные бетонные здания со случайно расположенными колоннами, лишенными функциональности арками и отверстиями редко спутаешь с чем-либо.
Ле Корбюзье (1887–1965).
Башня теней (1952, Чандигарх, Индия)
Любая архитектура привязана к месту. Хорошее здание нельзя просто скопировать и построить где-то еще — оно всегда контекстуально. И этот контекст не обязательно связан с эстетикой. Он связан с чувством информационного и социального потоков, которые рождает само место. Архитектор умеет их перенаправлять. Это сравнимо с тем, как поэтический язык меняется от эпохи к эпохе, от страны к стране.
Бетонная конструкция была задумана архитектором как наглядное пособие по взаимодействию света и архитектурного объема. Название постройки, в свою очередь, сразу обращает внимание на ее ключевую особенность. Несмотря на то, что все стены здания имеют отверстия, пропускающие солнечный свет, внутри всегда царит тень.
В сущности, чем занимается архитектор? Он «подхватывает» витающую вокруг места информацию и транслирует ее. Мне нравится высказывание Ричарда Роджерса: «Архитектор делает место лучше, чем оно было до него». Хотя я не совсем согласен с использованием категорий «лучше» или «хуже» — дело не в оценке. Суть в том, что архитектор меняет пространство, подчеркивая в нем самое важное.
Другое здание Ле Корбюзье — вилла Савой, «машина для жилья», более известно. Типология таких строений редко связана с представлениями о месте человеческого обитания. Зачастую это более радикальные поиски, новые способы мышления. То, что называется жильем, — нередко просто игра с паттерном, с рисунком. Мне же больше нравится иная архитектура — та, что ближе к поэзии, не имеющая конкретной функции, связанная с телом, с личным бытом. Башня теней — общественный объект, который акцентирует внимание на создании прохладного, проветриваемого места — задаче сложной и весьма абстрактной.
Бюро BERNASKONI.
Арка (2012, Никола-Ленивец, Россия)
Черная тринадцатиметровая арка стоит на границе леса и просеки. На крышу ведет винтовая лестница с остановкой в «комнате художника» на обратном пути вниз.
Фото: Юрий Пальмин
Архитектура настраивается в зависимости от того, что выставляешь. В Бахрейне, например, «выставлен» свет напротив тени. У Корбюзье похожая история — он выставляет структуру. Ольджати, в каком-то смысле, показывает рисунок — «домики», узнаваемый орнамент. Но в действительности и он работает со светом. Арка же в силу своей типологии работает с другим — с трансформацией. Это триумфальная арка, знак перехода: дверь из города в природу. Она преобразует ощущение зрителя — из переживания «я горожанин» в чувство «я часть природы».
Каждый раз, приезжая в Никола-Ленивец, я прохожу через Арку — это ритуал «входа в природу». Способ усложнить примитивное городское восприятие реальности и превратить его в более сложный, чувственный и созерцательный опыт. Но в отличие от многих архитектурных объектов, которые достаточно наблюдать со стороны, Арка приглашает тебя пройти сквозь нее — устанавливает маршрут.
Именно поэтому архитектуру нужно посещать. Без физического контакта с ней магия пространственного опыта не работает. Вот почему людей сильнее впечатляет интерьер, нежели экстерьер. Интерьер — это другой язык. В нем больше ограничений, а значит — больше силы. Там работает не только свет, но и звук. Ты видишь материалы ближе, ты их осязаешь, даже не прикасаясь. Это чувственный опыт.
Студия Cochi Architects (ведущий архитектор проекта — Тосиюки Игараси).
Жилой дом в Нисидзаки (2023, Япония)
Дом, к которому мы привыкли, — это паттерн: окна, коридор, вид из окна. А здесь все по-другому. В доме в Нисидзаки спроектирована большая поверхность — глухая, без окон. Нет привычной стены дома с окнами, но есть поверхность. Это создает принципиально иное восприятие: другие ощущения, другая организация освещенности, другие функции, другой способ обитания.
Бетонный монолит без привычных окон был одним из самых известных проектов 2023 года. Заказчик попросил архитектора минимизировать городской шум, но сохранить «как можно больше света и ветра» в доме для семьи из трех человек.
Это пример, который помогает понять: язык, которым владеют авторы частной архитектуры, может кардинально отличаться от обычного. Такое пространство становится инструментом для общения с собой, для создания внутреннего диалога.
Многие, на мой взгляд, используют архитектуру неправильно — чтобы поддерживать комфорт, который уже установлен. Архитектура — инструмент развития. Если хочешь измениться, нужно менять и пространство, в котором ты находишься. А люди продолжают жить в том же самом месте, в той же привычной оболочке.
Медитативные практики говорят об обратном: ты должен проживать свои чувства, и дискомфорт — часть этого процесса. Не наблюдая, невозможно погрузиться в медитативное состояние. В каком-то смысле этот дискомфорт необходим, чтобы наблюдать за собой. И подобные архитектурные эксперименты как раз и создают такой «здоровый дискомфорт».
Дзюнья Исигами (род. 1974).
Общественное пространство Технологического института Канагавы (2020, Ацуги, Япония)
Первое здание архитектурного бюро Дзюньи Исигами сразу стало легендарным: в здании мастерской Канагавского института «парящую» белую крышу держат тонкие стальные опоры. Спустя 12 лет рядом с мастерской появился проект Плазы (на фото) ровно с тем же эффектом световых фонарей в парящей крыше, которую теперь уже не держат никакие колонны.
Фото: Shutterstock
История с медитацией — это вообще, наверное, главное, что может дать архитектура. Даже Дом Мельникова (1924–1927) связан с подобными ассоциациями. Не думаю, что Мельников специально хотел добиться такого эффекта. Но его приемы — работа со светом, с формой стены — интуитивно ассоциируются со всем, что мы обсуждаем. Он делал не просто стену, а создавал все здание как систему. Почему Мельников — художник? Потому что он работает с формой как художник. И он использует технологию, чтобы решить художественную задачу. Цилиндрическая стена — это максимальная внутренняя площадь при минимальной длине окружности. Свет организован через проемы оптимизированной по материалам оболочки. Архитектор хотел сократить количество кирпича, необходимого для несущей конструкции. Это инженерное мышление, но с поэтическим эффектом.
Исигами — тоже сторонник высокотехнологичного подхода. Используемые им тонкие оболочки — особая парящая структура, где скрыто и водоотведение, и электрика, и все это в итоге объединяется в одну систему. Комбинация решений рождает форму — легкую, почти невидимую, но насыщенную смыслом.
Сверре Олаф Фен (1924–2009).
Скандинавский павильон на Венецианской биеннале (1958–1962, Венеция, Италия)
Лауреат Притцкеровской премии Сверре Фен считается одним из самых поэтичных архитекторов прошлого века. Среди явлений, повлиявших на него, — модернизм Корбюзье, постройки Северной Африки, национальная традиция и скандинавская природа. Лучшие здания Фена рифмуют ландшафт и архитектуру, а естественный свет для архитектора — один из выразительных элементов конструкции.
Фото: Shutterstock
Скандинавский павильон на Венецианской биеннале — прекрасный пример архитектуры, которая не подавляет посетителя. Постройка как бы становится продолжением сада в Джардини. У здания довольно много стен, при строительстве использовалось немало материалов, но они так вписаны в общий контекст, что становятся неотъемлемой частью ландшафта — в отличие от немецкого или английского павильонов, где здание противопоставлено окружающей среде.
Стоит зайти в павильон, и сразу парадоксальным образом ощущаешь себя и снаружи, и внутри одновременно. Ты не видишь, как это сделано, но получаешь четкий набор ощущений. Это и есть высший уровень архитектурного высказывания. Дизайн скрыт. Это дизайн без дизайна. Настолько просто и элегантно, что даже двери подчеркивают идею перетекающего ландшафта. Возникает эффект: там хочется быть, там все «тусуются».
К слову, у соседнего японского павильона тот же эффект: нет разделения на внутреннее и внешнее. Здание похоже на ленту Мебиуса — только не как поверхность, а как пространство.
Барабарские пещеры (322–185 годы до нашей эры, штат Бихар, Индия)
Фото: Shutterstock
Барабарские пещеры — это архитектура неизвестных авторов, которая остается для меня полной загадкой, ведь даже неясно, как они сделаны. Идеальное геометрическое пространство будто вырезано лазером. Точная, выверенная геометрия пещер и взаимосвязь между ними — пример перетекания внешнего во внутреннее и наоборот. Это пространство, которое невозможно объяснить. Оно просто есть.